В детстве я довольно сильно любил конфеты «Кавказские», вкус которых напоминал о невозможном. Есть их мне дозволялось только по большим праздникам – из-за предполагаемого развращающего валяния шоколада. Этот принцип проводил в жизнь мой дедушка, работавший на фабрике Урицкого, и оттого имевший весьма суровые взгляды на жизненный процесс. Днем дедушка носил коробки папирос «Беломор», а вечером курил на кухне эти же папиросы, похищаемые с фабрики. Дедушкина фигура затягивалась непрозрачным дымом как кисеей, а желтую табачную слюну он основательно сплевывал в скрученный из газеты кулёк, после каждого плевка придирчиво рассматривая результат. Бабушка не могла терпеть этого кулька – она заламывала руки и назвала дедушку «мезальянсом».
Сама бабушка была учителем музыки. Трижды в неделю к нам приходили нескладные девицы с обгрызенными ногтями, которые под бабушкино «раз-два-три» выстукивали мелодии на пианино «Красный октябрь». Однажды летом я спрятал в пианино своих солдат, изготовленных из пластилина, но от жары солдат поразило нечто вроде проказы, и их маленькие тела прилипли к внутренностям «Красного октября» как плавленые сырки. Бабушка тогда взяла меня за ухо сухими пальцами и в таком виде водила по комнате, причитая о своей тяжелой судьбе, а также о том, что я злонамеренно унаследовал слабоумие своей матери.
( Read more... )

В пору моего детства мне полагалось проводить лето на даче, так как это полезно для здоровья. Поэтому почти полных три месяца я находилась в компании котов, зарослей лопуха и отправленных на дачу книг – из тех, которые по причине удачной сдачи макулатуры имелись в каждой библиотеке в нескольких экземплярах. Лопуховые листья просвечивали зеленым, и в этих зарослях щенилась возле колодца-журавля рыжая сука Дина. Миледи соблазняла Фельтона, гвардейцев кардинала разгоняли мушкетерские шпаги. Дважды в неделю приезжала машина с продуктами, привозила фруктовый сахар и турецкие жвачки. Наверное, это было хорошее детство.
Но любопытно в этом то, что из-за летнего дачного отшельничества городская жизнь уходила на второй план, почти забывалась, и возвращение в город казалось чем-то нереальным. Летний мир был другой – без узких линий и вечно шумящего завода (однажды, зимой, видела на карнизе замерзшего волнистого попугайчика, ядовито-желтый маленький труп), без утренней дороги по еще тёмным дворикам зимы. В детстве такая смена декораций – переход в другой мир, смена правил, ускользающая старая жизнь. Если бы мне сказали, что завтра начнется война, и теперь мы будем всю жизнь сажать и копать картошку, выходить на дорогу, ожидая автолавку с хлебом, я бы поверила навсегда, не оглядываясь. Суета сборов, запах нагретых сидений машины, дорожная тошнота, ручки на дверцах, которые нельзя крутить, а то дверь раскроется – инициация, обряд перехода. Потом – лето.


Средний пр., школа, костел, 1967 год.
Именно поэтому летний город был чем-то недостижимым, невозможным, почти несуществующим. Я была склонна верить, что на эти три месяца город исчезает. Или стоит недвижный в солнечном янтаре, и волна замирает над поросшим мшистой бородой гранитом, и женщина отводит в сторону руку с сетчатой авоськой, а в воздухе завис тополиный пух. Все они ждут меня, ждут момента, когда им снова будет позволено задвигаться – в эту минуту березы разом пожелтеют, и наступит сентябрь.
( Read more... )

И все это время я болею. У меня страшно болит голова, и к четырем часам делается совершенно очевидно, что врача мне сегодня не будет, а это ставит под большой вопрос факт моего завтрашнего пробуждения. Опять же, аминь. Я этого никогда не говорила, но некоторых из вас я люблю.
Надо срочно перевести тему: уже пять дней идет дождь. Что за погода, ну правда. Это Питер, детка. Впрочем, на самом-то деле мне это нравится. Каждый раз, когда я оказываюсь насильно отчуждена от происходящего, мир почему-то делается невероятно красивым.

Однажды Ладислав Клима сожрал сырую мышь. Предварительно отобрав ее у кошки. Очевидно, он был сильно голоден. Хотя сырое мясо в целом пользовал довольно часто, считая полезной частью им же изобретенной диеты.
Кроме этого этот эксцентричный чех весьма странный образ жизни, написал несколько философских работ и ряд художественных произведений. Философия Климы – переплетение солипсизма и ницшеанства, литература – захватывающее сочетание страшного и ироничного, жизнь – бесконечная череда скандалов в мареве алкоголизма.

Ладислав Клима (1878-1928) не относился - даром что его очень часто называли «поэтом-философом» - к числу тех неравнодушных к поэзии и ярким продуктам художественного вымысла мыслителей, кто нуждался в таком приходе на выручку; он не только не находил предосудительным интерес философа к искусству, но и считал для философа возможным заниматься собственным художественным творчеством, однако до той лишь поры, пока эта блажь не начинала отвлекать философа от «высшей духовной жизни».

В «колонновском» издании в аннотации на обложке слова «аморальность, хулиганство и безумие» выделены на манер тэгов. Чтобы потенциальный читатель знал, что он обращается адресу:

В 1928 году, когда «Страдания князя Штерненгоха» впервые увидели свет, члены профсоюза чешских учительниц отказались от подписки на книжную серию «Плеяда», в которой была опубликована эта книга, поскольку «не покупают порнографию ради красивой обложки». Сам Ладислав Клима говорил, что его роман «в 10 раз реалистичнее и отвратительнее, чем Золя, в 10 раз фантастичнее, чем Гофман, в 10 раз непристойнее, чем Казанова, в 10 раз извращеннее, чем Бодлер, короче говоря – аморальность, хулиганство и безумие».

Философские идеи Климы, теории насчет возвеличивания духа, даденные в собственном его жизнеописании, представленном в издании после «Штерненгоха», рождают смешанные чувства. Подобную жизнь стоило бы выдумать, если бы она не была прожита, но настырные гиперборейские потуги, выражающиеся на практике в довольно беззубом разбрасывании листовок, топтании по всяческим святыням и активном саморазрушении, рано или поздно начинают утомлять. В конце концов, что еще нужно, кроме твоих строк?.. Автор всегда умирает. Текст всегда живет сам. Нужно ли бежать за ним, подкрепляя содержимое уместными ужимками? Для хорошего слова иллюстрации всегда найдутся сами собой. Между тем то, что человек «жил как пел» – традиционно призвано вызывать восхищение. Концепт выражается в том, что писателю требуется активно манифестировать своей жизнью идеи собственных произведений. Переворачивать столы, бороться с кровавым режимом, лупить жену плеткой, нюхать кокс и направленно двигаться к сверхчеловечью. В ситуации, когда массы превращаются в нон-конформистов, эпатаж может выглядеть очень забавно. Новые альтернативные гении должны шокировать юных поклонников уютными гостиными и здоровыми, как у яблока и морковки из рекламы, отношениями с любящей супругой. Горка с посудой – обязательный фетиш. И никаких дохлых мышей, только раздельное питание.

Это все, впрочем, пустое. Есть только тексты: готовые, незаконченные и ненаписанные. В настоящее время «Колонной» изданы «Страдания князя Штерненгоха». Роман «Путешествие слепого змея за правдой» не то готовится к изданию, не то уже распродан, но нам пока что не достался.

Второй сборник рассказов Габриэль Витткоп посвящен забавным обличьям, которые принимает смерть. Где провел последние часы своей жизни Эдгар По? Почему его труп был облачен в чужой костюм на несколько размеров больше? ...

Тризм: челюстные мышцы резко сократились от голода и лишений. Идалия скрючилась в углу площадки. Ей хотелось поменять позу, куда-нибудь переместиться, но мучения мало-помалу охватывали все тело в каждом новом положении. Лихорадка и жажда. Жажда безумно усиливалась, вертелась красным волчком, жгла огнем, надевала пунцовую папильотку на каждый волосок, но Идалия не могла доползти до железного кольца: малейшее движение вызывало сильную тряску и неописуемые боли. Она все еще пыталась думать, вспомнить «Отче наш, иже еси на небесех», но ничего не получалось. Осталось лишь желание опустить на подушку затылок, который теперь судорожно запрокидывался: опистотонус. Темно-синие вороны обратили внимание на эту развитую стадию столбняка и начали увлеченно обсуждать тот факт, что мисс Дабб больше не могла проглотить слюну, которая еще выделялась. (Фрагмент из новеллы «Идалия на башне»)

Пожалуй, другой сборник рассказов Витткоп, «Сон разума», вышел более эффектным за счет большего гиньольного размаха, но этот подкупает тем, что все истории, кроме последней, где переплетаются столь любимые писательницей темы инцеста и андрогинности, являются реальными. Лики смерти завораживают. Макабрическая пляска становится таким же вдохновенным предметом наблюдения, как географические красоты и окрас бабочек (если представлять себе, что такое опистотонус, выходит, в самом деле, весьма эффектно). Мир Витткоп соткан из нежного отвращения, из холодной красоты, из тошноты и любви. Смерть становится здесь венцом человека, точкой цветущей сложности перед гниением, чем-то болезненно-личным, как совокупление, и в то же время достойным того, чтобы стать произведением искусства. Бурление вегетативной жизни, бесконечное продолжение одного в другом, разложение и соки – жизнь и смерть, что может быть проще. Но в сочетании низкого и возвышенного, стыдного и гордого, чувственно постигаемый мир оказывается невероятно полным, ярким, осязаемым. В филигранных текстах многое кажется таким знакомым, но ускользающим. Средневековый гротеск, рационализм Просвещения, изящество модерна. Бесстрастно и холодно, с нежным вниманием, как сама смерть.

Пожалуй, этого следовало ожидать. Подогнали уже, мерзкие дети, и слэш-фики и прочие виды лубочного творчества.^^ Но это не главное. Заинтересованное лицо это, натурально, озабоченная тварь, которая везде видит все, что ей надо, так что в том, чтобы усмотреть сами-знаете-что, ничего хитрого нет. Предмет наибольшего любопытства – слэш в каноне (канон в данном случае – только фильм, Стругацкие – это отдельная история, впрочем, почти такая же животрепещущая, как Крапивин^^).

Если сначала – вот она и случилась, одиозная вторая часть «Обитаемого острова». «Схватка» немного короче первой картины и практически полностью состоит, как следует из названия, из экшена (в первой части дилогии, была, стало быть, философия), то есть, из танчиков, гонок на машинках и матрично поставленного сакраментального боя на тему того, у какого добра больше кулаки. Финал оказывается открытым, но кровавый режим повержен. [Кстати, если говорить о противостоянии земной морали будущего и Неизвестных Отцов –неизвестно, чей тоталитаризм больше. Сразу хочется взглянуть на общество, в котором среднестатистический студент-шалопай выглядит как Максим и обладает такими же способностями. Если мыслить не утопично, то делается ясно, что уберменши просто так не родятся – их выводят, мучительно, тяжело и порой сурово. Пожалуй, очень показательно, что это общество имеет на вооружении институт прогрессорства. Это, впрочем, к фильму уже имеет косвенное отношение, это, скорее, этическая проблематика, так любимая Стругацкими. Просто в фильме впечатление усиливается за счет того, что Мак Сим выглядит как продукт усиленных евгенических разработок.]

Поскольку уже не очень интересно перечислять скрытые (и не очень) цитаты из других фильмов и считать бондарчуковский бюджет, я сразу перейду к самой волнующей теме.
( Продолжение с картинками )

Статья Виктора Топорова, собственно, все о том же:
http://www.chaskor.ru/p.php?id=2446

Радостная заметочка на гей.ру, Мак Сим возле рекламы интимного крема для мущин:
http://www.gay.ru/news/rainbow/2009/01/11-14569.htm

Клипчик по первой части: http://www.youtube.com/watch?v=FNzWGxpAhbY

Кроме того, само собой, фики – ищущий да обрящет. Помимо традиционно ожидаемого Максим/Гай есть еще Странник/Умник и даже кое-что с моим любимым ротмистром Чачу (что симптоматично – БДСМ, и, кстати, шикарный фик, почти Герард Реве). Фемслэша, понятное дело нет, какой уж тут фемслэш. «Островом», ко всему прочему, увлекся Михаэль Драу и плодит по этому поводу фики и рисуночки.
И, напоследок, главный хит, определение пейринга, запущено на дайрах: гаямаки.

fail - это когда идешь в ванную резать вены из того соображения, что ты неудачник, а там отключают горячую воду. а еще я давно хочу купить профессиональную зубную щетку с наворотами, но не решаюсь - мне кажется, я ее недостоин.

под настроение: правда жизни от Альфины

С Праздником, светлым Христовым Воскресением!
Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? Воскрес Христос, - и ты повержен.
_______________________

Если у вас есть минутка - сходите по ссылке. Участие в распространении поощряется: мальчику нужна помощь

Градусник - вместилище ртути, но и в ртути - суть градусника. Эта суть растекается у меня по столу, тяжелая и металлически блестящая. Ртуть-половина, Ртуть-женщина. Мне бы тебя, тебя бы мне, мало оказалось женского, но слово споткнулось, не в силах. Если созидание - положение своей жизни на что-то, то более, чем прозрачны будут предметы мебели из сырого мяса, книги с сосками на обложках, кровяная разметка. Мясная избушка как визуализация. Моя - оказалась ненужной, и вот уже второй день подгнивает. Максимум того, на что способны революционные силы - поддерживать собственный имидж. Симпатические связи - легализация интерпретации. Иди, куда хочешь. Свобода - это рабство, незнание - это сила. Двоемыслие как агностический принцип. Женщина - застенок Министерства Любви. Женщина-ночь. Ртутные пары очень опасны.

Из пародийности (и все же, как божественно это солнечное кольцо, solar annulus!): Ясно, что мир чисто пародиен, иначе говоря, все, на что ни посмотришь, есть пародия чего-то другого или то же самое в разочаровывающей форме. С тех пор как в мозгах, занятых размышлением, циркулируют фразы, развернулась целокупная его идентификация, поскольку при помощи связки каждая фраза привязывает одну вещь к другой, и все будет явно связано, стоит только одним взглядом раскрыть во всей целостности прорись нити Ариадны, направляющей мысль в ее собственном лабиринте... (Ж. Батай, "СОЛНЕЧНЫЙ АНУС")

Все-таки, хорошо, что у нас есть эти синусы, доставшиеся нам в наследство от птиц. Может быть, еще зашевелится что-то на лопатках.
Мне кажется, эти колеса меня догнали. Что бы это ни значило.

Когда Михаил уходил, он забрал мою зажигалку. Причем уже у дверей заблажил, в сапогах, чтобы я, значит, зажигалку ему из комнаты несла. Я и принесла. А вообще, это была моя любимая зажигалка, черненькая, почти круглая в сечении, с матовым покрытием, очень приятно лежала в руке, и огонек давала ровный и оптимальной высоты. Когда у меня началась болезнь, эта зажигалка мне мерещилась – я хныкала, царапалась и хотела свою зажигалку. Черненькую. Не другую, а именно эту. Нет, мне не жалко для тебя, просто бывает такой момент фиксации и акцентации. Сорок градусов. Знаешь, я никогда не буду заводить кошку, а то она обгрызет мне пальцы, пока я буду лежать и покрываться трупными пятнами, чтобы соседи почуяли через дверь. Терапевта к диаволу, плевал на меня этот терапевт, это она меня на психиатрическое лечение отправила, между нами говоря. Так что я позвонила гастроэнтерологу, он молодой, кучерявый и очень любит поговорить. Гастроэнтеролог в момент звонка пил (?) с профессором, в присутствии которого нельзя было, очевидно, сплоховать, потому что от терапевта исходила такая идея, что это через эндоскопию проникла в меня и пожирает инфекция, а это, как он выразился, честь мундира. К тому же при профессоре. Гастроэнтеролог подорвался ко мне, и осматривал горло моего покрытого смертным потом тела, и радостно говорил в таком духе, что прекрасно, прекрасно. Он, стало быть, не виноват. Увлеченно рассказал мне, что у нас есть синусы, оставшиеся нам от птиц, и при травмировании горла аппаратом туда попал бы воздух, и они бы вдвое раздулись, так, что шея бы распухла вдвое, и при пальпировании издавали бы хруст, как в гангренозных тканях. Я восхитилась и сплюнула желтой желчью. Думала о зажигалке. Все-таки странно, друзья мои, в период технической репродуцируемости вещи ее сакрально-статусное значение уменьшается. Гейша зарабатывала на шелковое кимоно годами, средневековый крестьянин ел из одной миски всю жизнь. Опять же, использование дорогих вещей в качестве платы уже в эпоху товарно-денежного обмена сохранялось, пока была идея штучности вещи. Теперь же, даже умея месяцами сохранять привязанность к кофточке или вазочке, мы с такой легостью забываем и меняем маленьких верных друзей – зажигалки, шариковые ручки, все канцелярские и хозяйственные мелочи. А ведь они, может быть, тоже умеют любить, у них есть свои семьи, города... После температуры я не могу сама как следует поднять руки. Я так невозможно скучаю по тебе.

Эрос и Танатос – суть орудия диалектики. Тезис Любви, антитезис Смерти. Синтез. Даже розы становятся гнилью, в лучшем случае – засыхают, превращаясь в мумифицированные трупики себя. Меж тех, кто не холоден и не горяч, и будет изблеван из уст Его, она – льдисто холодна. Ее фразы похожи на безупречно ограненные бриллианты. Украшения для мертвых мужчин и женщин. Паноптикум открывают на Рождество, перед Рождеством же он закрылся навсегда.

( оригинал, капричос )

«В эпоху Жиля де Рэ война была все еще господской игрой. Разоряя население, эта игра превозносила и вдохновляла избранных. Для них она была наделена высшим смыслом, которым для бедняков не мог обладать труд. Интерес труда подчинен его результату; интерес войны заложен лишь в самой войне, восхитительной и наводящей ужас. Тем, кто подобен Жилю де Рэ, кто живет в ожидании страшных войн, несущих с собой смерть, крики ужаса и страдания, неведомо, откуда возникает у них это жестокое возбуждение. Нынешним поколениям почти ничего не известно об этом древнем вдохновении, которое, хотя и было основано на смерти, составляло ключевой смысл и цель войны.» (Ж. Батай в «Процессе жиля де Рэ») Еще не достигнув двадцати пяти, Жиль де Рэ стал маршалом Франции. Это потом - отчужденная война, как отчужденный труд. Замки феодалов, гнилыми зубами торчащие на просторах легендарной земли, в мире, откуда ушла игра в смерть. Торжество гуманизма обернулось уходом из войны игровой, творческой составляющей. Зато герои «Хеллсинга» являют собой пример носителей типично средневекового сознания. Пожалуй, в этом смысле полярную точку зрения несут фильмы Миядзаки. И все же, когда мужчина моей мечты вопит: «Война – это веселье!!», это, черт возьми, так вдохновенно.

Хеллсинговские овашки всегда нравились мне больше, чем сериал, по той причине, что здесь персонажи наконец показывают свои истинные лица – все они реальные, законченные психи. Эта овашка – еще более дикая, сумбурная и бессмысленная, чем все предыдущие. Похоже, всем сюжетом своим она как бы подводит нас к тому, что в следующей овашке случится что-то эпохальное в смысле противостояние добра (?) и зла. А пока что невозбранно царит зло – причем царит всех налево и направо, со всей возможной лютостью. Совершенно восхитительны первые три минуты (внезапно – Брюс Уиллис) и эндинг, а между ними под ритмичную музыку происходят кровь и сумятица. Ня! Десант вампиров совершает стратегическое выпрыгивание. Последний Батальон атакует Лондон. Пожары чертят на его старом гнилом теле пылающую свастику. Цеппелины, цеппелины!^^

(  они летят! десу, десу, десу )

И главное – можно грабить суконщика! А Тауэрский мост? Уничтожить! А как же Британский музей? Взорвать… Еще! Еще войны! Ад сияет! За дело, свинья войны! Пора летать!.. В общем, майор – по-прежнему мой романтический идеал. Я его желаю. Даже более, чем животик и белые перчатки, влечет меня пророческая сила его речи. Что может быть сексуальнее слова и мужественнее Логоса. Эти монологи хочется учить наизусть для экстатической мелодекламации.
Примечательно, что на пятую овашку уже набежали радостные гуро-фаги из тех, что любят вырезать из вполне мирного сериала излюбленный двухминутный фрагмент (где маленькому диклониусу отрывают ручки и ножки, например) и ежедневно на него фапать сугоиться, игнорируя прочее. Тут, пожалуй, фрагмент будет обширней и смачней. Особенно рекомендую момент, когда расовые кровососы от полноты чувств воздевают тела и фрагменты тел жертв на колья на манер Влада Цепеша и всем этим добром потрясают, взрёвывая в восторге.

(  герр и Ко под знаменем  )

И, кстати, разу уж речь зашла об этих ваших мужиках об этом вашем онеме, то мне никогда не нравился L, традиционно считаемый священной коровой интеллектуального кавая. По-моему, он-таки унтерменш. Его осанка и повадки заставляют вспоминать (весьма лицемерное) выражение «особые дети». Что было бы оправдано, если бы он не позволил антагонисту себя погубить (интеллектуально, стало быть, превзошел) – так ведь нет. Шерлок Холмс, например, выплыл из водопада в сиквелах, так он к тому же был импозантен и не казался жертвой щипцов акушера. Так что в десноте мои симпатии на стороне Лайта. Только я искренне не понимаю, отчего он все свои силы отдает борьбе за освобождение человечества вместо того, чтобы поднимать Аненербе жениться на Мисе и плодить (белокурых??) детишек во славу Хирохито.
[Поскольку я с самого начала поста веду себя как доктор Стрейнджлав, нужно срочно сказать что-нибудь про алхимию.] Алсо, Алукард – это оживленная и очищенная первоматерия. «Птицей Гермеса меня называют, крылья свои пожирая, сам я себя укрощаю» – гласит эпиграф. «Знайте, братья, что правильное приготовление Летящих Орлов есть первая ступень к совершенству, и постижение ее требует духа способного и деятельного... Для того, чтобы довести нашу работу до совершенства, потребно использовать не менее семи, а возможно и девять орлов. Наш философский меркурий – это птица Гермеса, называемая также гусем, лебедем, а порой фазаном…» – учит Ириней Филалет. Главное, стало быть, уметь правильно Алукарда приготовлять, ибо он намерен направленно двигаться путем трансмутаций. О, эти японцы.

Сегодня мне достался один из тысячи экземпляров книги Габриэль Витткоп "Вечный альманах Гарпий" и я, в метро ее читая, впервые проехала свою станцию. После чего меня целый вечер атаковали разными способами мифические сущности птичьего вида. Разнокалиберные симурги, сирины и алконосты, а также брат Короля-Ондатры просто вились вокруг.
Но все это – косвенные указания. Они сами еще не показывались. Выжидают.
Таким образом, я знаю, кто приснится мне сегодня ночью. Я искренне надеюсь, что я не буду есть ее печени, и на мосту две гарпии, отражающиеся в воде, мне не встретятся.
Впрочем, есть еще вероятность, что это я приснюсь Гарпии. Что бы это могло означать?.. >_<

‘‘Ten children at Trafalgar
Went into a shop to buy sugar
There stood a black harpy
Who was very happy
To find so much meat at Trafalgar.’’

Я закидываюсь цветными таблетками и принимаю в бедное тело свое инвазивные вмешательства, отчего становлюсь особенно задумчив и склонен к рефлексии. Сегодня мне стало совершенно очевидно, что И.И. Мечников был совершенно прав, выводя происхождение всех зол из негативного воздействия рудиментарных органов. У меня, кажется, все органы уже рудиментарны. Завтра утром, проснувшись после беспокойного сна, я обнаружу, что прямо в собственной постели превратился в нечто новое и удивительное. Нет, ну в самом деле, вот увидите.
А потом пришел Фуко и послал всех в баню.

Как беззастенчиво. Рекламный слоган безлимитки: "Не выходи на улицу - выходи в Интернет". Сама акция называется "Перезимуй в Интернете". На картинках - бедные пуганые задроты человечки, которые до ужаса опасаются падающих сосулек, снеговика и открытых пространств. Та-даммм.

Густав Штейнмец не имел практических талантов и совести. Поэтому он решил посвятить себя изучению философии и изящных искусств. Он любил пыльно-душный воздух университетской библиотеки, любил треск камина в общей гостиной, но более всего любил отданный в распоряжение универсантам парк. Вечерами он расхаживал по территории кампуса с каким-нибудь старым фолиантом, откуда беззащитно торчали выпадающие желтые страницы. Часто, дабы предаться чтению, Густав забирался на низкую ветвь платана, или валился прямо в беззаконно разросшуюся траву у пруда.
Осень шла долго и медленно, а Густав лениво сдувал с черного готического шрифта желтый лист и продолжал свои занятия. Листья плыли по воде. Медленно подкрадывался вечер, начинало холодать, и, наконец, кутаясь в свою студенческую курточку, Густав брел в сторону видневшихся за деревьями зданий. На занятиях он был по своему обыкновению прилежен, и профессора оказывались неизменно им довольны. Впрочем, сия радужная видимость происходила лишь за счет вопиюще неприкладного характера густавовых научных склонностей. К тому же склонности эти питались отнюдь не подлинным трудолюбием и рвением. Просто больше всего остального ему нравилось отдалять себя от внешнего на максимальные расстояния. В хрупкой желтизне библиотечных книг была путевка в покойную созерцательность, была возможность и дальше возлежать на ветке платана. Густав начал подумывать об академической карьере.
Однако вскоре плоды новомодного и весьма вредного поветрия, совместного обучения, дали о себе знать. ( Read more... )

Старые часовые механизмы, я все время опасаюсь - и все же ожидаю - увидеть их на рентгенах, в клети рёбер. Кто-нибудь, сделайте мне такую картинку. Я буду на нее смотреть перед сном.
Кровь моя осталась стоять вертикальными столбиками в стеклянном.
Грешный алтарь св. Анатомии, как от тебя оторваться.

А вы хотели бы встретиться со мной этой весной в Праге?

Когда я хочу убедить себя в том, что мир не настолько уныл, как можно подумать, я читаю фанфики и ориджиналы. И знаете, вечер проходит не зря.
[Полная версия] Все тексты взяты из реальных литературных произведений. Орфография и пунктуация, естественно, авторские (в чем самый жыр). Мои комментарии выделены курсивом.


Его член дернулся как живой. Единственный мертвый член, виденный мною в рамках моего небогатого опыта – член Тарантино в фильме «Планета Страха».

Он коснулся его ближайшей правой рукой. Ну вы же понимаете, постапокалипсис. Михаэля Драу сочинение.

Это было больно, очень больно... Внутри у Ватсона что-то оборвалось. Угадайте, физические или моральные страдания описываются?..

Он предложил оживить шляпу и впитать в нею ихние качества, чтобы она могла путём анализа распределять, кто куда подходит.

ВЖЖУХ и они переместились.

Билл вел себя ужастно. Ужаст…

В Зал зашла девушка с чёрными ниже пояса волосами. И приятным лицом. В сложившихся обстоятельствах вряд ли кто-то смотрел на ее лицо.

( Дальше - больше )